Настоящие


А где-то жизнь – светла, размеренна,
В ней дом детьми одушевлён.
У дома лиственное дерево –
Берёза, вишня или клён.

Сейчас весна и дети бегают
По чернозёму босиком,
Приводят в дом собаку пегую
И угощают молоком.

Зимою ветер будет вспахивать
Неплодородные снега,
Котёнок сонный – тени стряхивать
На тёплый пол у очага.

Повсюду, даже в нити скрученной,
В кружении веретена -
Любовь бессмертная озвучена,
Оживлена, воплощена.

И не исчезнет преждевременно
Никто, раз выбрал эту жизнь.
Мы не узнаем, милый, где она,
Кому она принадлежит.

И лишь слова, с ума сводящие,
Принять осталось, как завет.
Ведь мы настолько настоящие,
Что нас для будущего нет.

Дороги

Мы столько слов сказать успели,
Но я сейчас осознаю -
Что жизнь, как утро, проглядели.
Не проглядеть бы смерть свою.

Пусть нам от слов не отвертеться,
Как жухлым листьям от костра -
Давай прислушаемся к сердцу,
Молчать пора.

Не задержаться на пороге,
Увидеть утро впереди...
Стихи похожи на дороги.
Читай, иди.

Жертва

Малышу два года, его крестили
Год назад - в палате, где он умирает.
Неужели, Господи, Ты бессилен,
Или в Царстве ангелов не хватает?

Его руки белые, словно зимы,
Их бинтами привязывают к кровати.
Через иглы, что с телом неразделимы,
Льются реки временной благодати.

Ты ослеп? Я добавлю деталей, Боже!
Ну, должна же быть у Тебя причина,
Чтоб лежал он кротко и так похоже…
Но ведь он - дитя, а Ты был мужчиной.

В коридоре в ящик из тёмной жести
Жертва храму влетает монетой звонкой.
Только вера слабее не станет, если
Не построить храм. И спасти ребёнка.

И светел путь

Он говорит: «Не уходи…».
Он тот, который в тихом омуте.
Скрестила руки на груди,
Иду к нему по светлой комнате.

Он тот, а с виду – человек,
И сердце бьётся так уверенно,
Как будто рубит дровосек
Легко поддавшееся дерево.

Легко, к нему, и светел путь…
Вот так - над жизнью мотыльковою
Пройти, в ладони зачерпнуть
Лицо, как воду родниковую.

***

Иду к тебе, лошадь, и чую беду,
Бескрылая ты моя птица.
Рукой по широкой груди проведу -
И сердце в ладонь постучится.

Вот, вижу как мощно две пары подков
Серебряный лёд раскололи.
И ветер приносит тревожный улов,
В нём запах железа и соли…

И сердце не бьётся в лошажьей груди,
Лежит в металлическом баке.
Из тела на снег вытекают дожди,
Их жадно лакают собаки.

От грехов до стихов

Ты меня позови,
Я хочу, мой желанный,
Говорить о любви
Александра и Анны.

Этот подвиг грехов -
Оправдание Богу.
От грехов до стихов
Мы похожи немного.

Крепкий мост в эту жизнь
Нам века возводили.
Мы в одном родились,
А в другом - полюбили.

Между нами провал
Восемнадцатилетья.
Ты себя обретал
В моём долгом расцвете.

Мы друг другу верны,
И честны перед всеми.
Как курки взведены
Расстоянье и время.

Так же будут с тобой
И стихи, и молитвы…
Ни земной, ни морской
Не предвидится битвы.

За окошком - салют.
Я от счастья заплачу -
Ведь тебя не убьют,
А меня не упрячут.

Твой мир

Твой мир велик и неподделен.
Как не похожи на меня -
Лесная матовая зелень
И красноватый блеск огня.

Однажды я поверю в чудо,
Пока в одном Ты убедил -
Что жизнь моя живёт повсюду,
А смерти Ты не сотворил.

И я травы закину в ясли,
Коня за шею обниму.
Он весь – душа. Но тем прекрасен,
Что не подобен никому.

Из покоя


Надо же, были когда-то огнём
Скалы застывшего в море вулкана.
Это болезнь сотрясает мой дом,
Это икона торчит из кармана.

В окна не тянет дождём и бедой,
Всё, мой любимый, придёт из покоя.
Небо над скалами и над водой -
Белое, синее и золотое.

Ночью смотрю, выбиваясь из сил,
На расцветающий стебель бамбука.
Кто-то незримый ко мне приходил,
Свитый из воздуха, света и звука.

Мне безразлично, каких он кровей,
Шёпот его тороплив и утробен.
Разобрала твоё имя, Андрей,
Утром проснулась в поту и ознобе.

Вышла во двор, свет горяч и тяжёл.
Пёс, что был рад шоколадной конфете,
Не приласкался и мимо прошёл,
Словно меня больше нету на свете.

Стреноженные кони

. . . . . . . Саше Григорьеву

Ты держишь суховатый чёрный хлеб
В ладони, как в распахнутом бутоне.
Медлительно ступая по земле,
Подходят к нам стреноженные кони.

Смотри, какие рыжие они,
А губы от травы зеленоваты.
Ты шепчешь: «Сыромятные ремни…
В них лошади, как пленные солдаты».

Я вижу и выдумываю ложь:
Стреноженность растолковать не сложно,
В ней острые слова – стрела и нож,
А может быть, слова – стрела и ножны.

Вы слушаете – лошади и ты,
Обдумывая странное значенье.
В оружии немного правоты,
Но, что ещё придумать в утешенье…

Не вздумай посмотреть по словарю,
Вот - луг, вот – чёрный хлеб, вот – жеребята…
А в слове «сыромятный», - говорю, -
Примятая дождём, сырая мята.

Люблю творчество Владлена Дозорцева.

Живет в Риге. Автор поэтических книг «Автострада», «Гон», «Печаль свободного полета», «Двухтысячный год», романа «Одинокий стрелок по бегущей мишени», повестей, киносценариев художественных и документальных фильмов, пьес «Последний посетитель» и «Завтрак с неизвестными», поставленных в 80-е и 90-е годы. Был главным редактором литературного журнала «Даугава». Начало 90-х отдал политике и публицистике. В 2000-м вернулся в литературу. В 2007-м вышла новая книга В.Дозорцева «В ожидании Суда».



О ВЕЧНОМ

Накопленный в уме бытийный чистоган –
Не больше, чем слова и опытные числа.
Наполнить смыслом жизнь – труднее, чем стакан.
Тем более, что нет в ней умысла и смысла.

И если говорим нетвердым языком,
То говорим о ней за неименьем лучшей.
Нет никаких причин. Есть лишь один закон –
Надсмотрщик бытия – непоправимый случай.

Счастливый или нет – какой тут нужен спор,
Когда за эту связь с телесной оболочкой
В начале бытия мы знаем приговор –
Тот, вынесенный нам с китайскою отсрочкой.

Наверно, потому и вер не перечесть,
Что разум ищет смысл, отчаянен и вязок.
Я знаю только то, что та из них, что есть,
Есть худшая из правд и лучшая из сказок.

Я знаю только то, что я – итог себе.
И смысл, возможно, в том, чтобы, идя по кругу,
Влюбиться по нельзя в таких же по судьбе
И мужество живых передавать друг другу.


О.

Я знаю, что не знаю, как мне быть.
Мне хорошо с тобой и это плохо.
Мне странно, что не странно мне любить
запретный плод. Ты не моя эпоха.

Мне не смешно, что мне в мои года
так захотелось жить, что сносит крышу.
И хорошо лишь то, что никогда
тебя я повзрослевшей не увижу.


КОЛЕЯ


Ветер, как правило, ищет ушных перепонок.
Опусти воротник, чтобы ему угодить.
Инвалид в коляске – это большой ребенок,
Уже не умеющий ходить.

Послекатастрофическое детство
В неполных двадцать беспомощно до слез.
Но ты не вздумай пялиться – приглядеться,
Как оно катит себя вручную на плес.

Есть у здоровых двуногих такой припадок –
Сострадать до спазмов внутри штанин,
Представляя, как это, когда не доходит до пяток
Нерв, андроген и серотонин.

Потому и чужая судьба страшнее,
Что на изломец пробуешь свой позвонок.
А тот, кто в коляске с белым ярмом на шее,
Просто знает: жить предстоит без ног.

Если велосипедный обод увязнет,
Помоги подтолкнуть на ходу. И все.
Это его колея, которая дразнит!
Это его безвыходное колесо!

Это его подруга в таком же рукомобиле
Что-то кричит ему, зачерпнув воды.
Это они, как щенки, на минуту забыли
Утро после беды.

Прошлое по сравнению с будущим – девичий лепет,
Потому что послушен ей только верх.
Все равно она – белая лебедь!
Он – белый стерх!

Не смотри. Сделай вид, что ты занят слепнем.
Вообще отвали от берега по любой,
Если двое днем нестерпимо летним
Крутят вручную любовь.



СОГЛЯДАТАЙ

Колеблемый дыханьем свет свечной
не исказит твоей красы слепящей.
Я говорю себе в тиши ночной:
нехорошо подглядывать за спящей.

Но в том и сласть, что существует власть
беспомощности, обнаженной взгляду.
Так вор музейный смотрит, не таясь,
на спящую на полотне наяду.

Когда-нибудь я расскажу тебе
как ты спала, а я смотрел на это.
И разбудить подробности в судьбе
мне не хватало воздуха и света.



ххх

Пустая миска. Свет огня
Дорога от порога.
Собака смотрит на меня,
Как я смотрю на Бога.

Ей кажется внизу, у ног,
Что там, где светят очи,
Все знает белокурый Бог,
Все может, если хочет.

На невидимке поводка,
Соединенной с небом,
Ей кажется: моя рука
Неистощима хлебом.

И если я повел плечом
Или напрягся станом,
То, значит, кормчий увлечен
Своим, небесным планом.

Он ведает, куда ведет
По водам и дорогам.
Но ничего не знает тот,
Кого назвали Богом.



ЯВЛЕНИЕ

Не надеждой, не славой, не златом, не жемчугом,
Не библейским дождем –
Бог приходит к мужчине в обличии женщины.
В этом я убежден.

Он приходит однажды в деянии будничном.
Хитрость Бога проста:
Все, что хочет сказать он мужчине о будущем,
Он кладет ей в уста.

Он доспехи войны забирает у воина –
Щит, кольчугу и меч.
Все, что нам по любви в этой жизни позволено,
Отдает ей стеречь.

А еще наперед золотые, краплаковые
Он дает ей свои образа.
Чтобы только она над мужчиною плакала
И закрыла глаза.

И тогда он уходит, никем не замеченный.
И глядит, как на землю луна.
А в каком из обличий приходит он к женщине,
Знает только она.



Что вы думаете о поэзии этого автора?